5 Июня 2019
Лица

Константин Лупанов: ностальгия по настоящему

В апреле в Галерее Ларина открылась выставка краснодарского живописца Константина Лупанова. «На людях» — ироничный, пронзительный и по-доброму эгоцентричный взгляд на мир, в котором автор в жанре реализма сумел изобразить даже фантазийные ситуации. Мы встретились с художником и узнали, почему от его полотен исходит ощущение жизни и одновременно ностальгии.

Фото: Денис Педань
Беседовали: Ксения Бороздина, Ольга Прищепа

Вы часто пишете себя. Почему?
Мне кажется, что в каждой картине, что бы я ни писал, всё равно так или иначе получаюсь я. Но тут, во-первых, натура всегда под рукой. Во-вторых, присутствует эгоцентризм. В своих картинах я как будто и режиссёр, и актёр. Другими словами, я, скорее, не себя изображаю таким, какой я есть, а свою роль в том или ином контексте. Себе всегда легче объяснить, что ты хочешь. Ну а вообще, как оказалось, это очень востребовано.


Вот удивительно! Зачем мне «чужой мужчина» в доме?
Я поначалу думал точно так же. Мне казалось, что это европейский зритель готов покупать «чужого мужчину». Автопортрет ещё куда ни шло, это всё же личность художника. Ну а какого-то деда? Я предполагал, что современный российский зритель не приветствует такие картины. Максимум, что он может повесить дома, — это портреты своих детей. Но оказалось, что и у нас находятся такие чудаки.

Вы востребованный художник?
Время от времени.

В некоторых работах наравне с красками присутствует маркер. Это новая техника? Или так вы хотели усилить эмоцию?
В первую очередь здесь меня интересует пластическое решение. Картина сама по себе получается нагруженной эмоционально. Я ввожу фломастер в качестве такого шкодного эксперимента. Играюсь. Согласитесь, могло бы получиться совсем по-другому. Я пробую и смотрю, как сам реагирую на то, что получается.


Вы рассматриваете переход от реализма, например, к абстракции?
Мне очень-очень нравится абстракция, но это высший пилотаж для меня, это очень сложно. Для человека, воспитанного в предметной живописи, просто нереально. Когда реалисты говорят, что абстракция это легко, не верьте. Я ведь пытался. Умозрительно. Иногда достаточно просто пробовать в голове, чтобы краски не переводить. Мне кажется, абстракция — это вид изобразительного искусства, который максимально приближен к музыке. И музыку я очень люблю.

Вы много путешествуете. В какие галереи ходите за границей?
Разные. Но больше я люблю просто бродить по улицам. Мне очень нравится музей д’Орсе в Париже. Он соответствует моим старомодным представлениям.

К слову, многие ваши полотна довольно старомодны. Современных людей вы передаёте так, будто они из СССР.
Мне очень нравится ощущение ностальгии. Потому что ностальгия может быть по только что пережитому. Необязательно для этого, чтобы прошло 30 лет. Вот если что-то меня тронуло, то я уже ностальгирую. И это чувство всегда очень пронзительное.


Вы работаете проектами или сериями?
У меня вся жизнь как сериал. И так я уж слишком серийный. Я бы хотел наоборот переключиться.

Кого хотите писать?
Людей.

Вы кажетесь интровертом, закрытым, консервативным, но при этом так открыты к людям. Это удивительный контраст.
Я никогда себя интровертом не считал и очень нуждаюсь в людях. Ежедневно много общаюсь, прямо врываюсь в коммуникации. А без людей я скучаю. Самому с собой мне интересно лишь в одном случае — когда пишу.

Когда пишите, вы слышите, что происходит вокруг?
Я работаю в одиночестве. Это способ отстраниться от всего, что есть. Это безусловная психотерапия. Живопись меня всегда примиряет. Готовые работы можно показать, продать, обсудить их с людьми. И это тоже прекрасно. Но когда я пишу, чувствую себя великолепно. Правда, не всегда. Бывает так, что не идёт, и все. Сядешь на пол и плачешь…


Общемировые проблемы вас волнуют? Политика, поднятие цен?
В той же мере, в коей и прочих обывателей. Мне кажется, всеобщая наша цель — относиться к миру с доверием. Но не всегда это получается. А живопись как раз даёт возможность почувствовать какое-то единение. Иногда, когда пишешь, складывается такое ощущение, не мысль, а именно чувство, что смерти нет, и всё, что происходит в этот момент, правильно. Похоже на эйфорию, но в спокойном, смиренном виде.

У вас часто меняется настроение?
Да, многократно за день. От счастья до отчаяния. Что на это влияет, непонятно.

Есть ли у вас какие-то амбиции? Написать шедевр, например.
Дело в том, что мне не до конца это слово понятно — амбиция. Ругательное оно или нет?

Тогда так: что для вас шедевр?
Гробница Медичи Микеланджело во Флоренции. Это просто что-то потрясающее. Только представьте, скульптурная группа с аллегорическими изображениями течения суток. И есть там фигура мужчины: когда её обходишь, понимаешь, что затылок находится совсем не на том месте, где он должен быть. Он как бы развёрнут перед зрителем. И этим создаётся такой сильный образ, движение, что не можешь представить, как такое могло прийти мастеру в голову. Начинаешь накидывать по пропорциям: допустим, он встал. Он тоже был бы несоразмерный. А сидит необыкновенно гармонично.

 

Такое же ощущение должна производить та самая ваша картина?
Возможно. Есть же какая-то степень дарования. Есть способности, в них я не могу сомневаться. К тому же темперамент у меня немножко хулиганский, и меня это устраивает. А для шедевра у меня слишком мало внутренней серьёзности. И я не смогу накопить её столько, чтобы в течение какого-то времени она у меня сохранялась.

А вы когда-нибудь думали, что не будете заниматься живописью?
В юности, когда все с ума сходят, у меня такое было. Я многократно бросал это дело. Но, думаю, что у меня всё равно шансов не было отвернуться от живописи. Я и токарем пытался стать, и на кладбище памятники носил, и на Арбате стоял.

Вам не кажется, что сегодня Арбат унижает художника?
Это самая оптимальная и честная система. Ты написал картину, если она привлекла внимание, то продаётся. Там никак не надуришь. Могу сказать точно, оглядываясь назад: самые любимые мои люди, самые интересные, именно там. Мне кажется, на Арбате есть какая-то степень свободы. Сейчас уже не так, конечно, потому что там стоят реализаторы. А раньше мы выходили все. Было очень много досуга, и мы проводили время все вместе, как в детском саду. Там у меня был приятель невысокого роста по фамилии Правдин, ему было лет за 80. И всё время он выносил небольшой натюрмортик, где был черный хлеб, чеснок. Немножко сухо написано, чуть-чуть робко, но очень внимательно и душевно. Очень редко спрашивали эту работу, может раз или два в месяц. Но у него всегда был один ответ: она не продается.

 

А вам тяжело расставаться с работами, которые нравятся?
Нет, я всегда с большим удовольствием их дарю и продаю. Мне нравится, что они уходят жить. Не стоят просто где-то в мастерской, а живут. Оценка, которую люди дают моим работам, очень сильно на меня воздействует. Бывают крайне диаметральные мнения об одной и той же работе. Так было с «Воронами». Ко мне зашёл мужчина и сказал, что картина мрачноватая. После него пришла женщина и увидела в ней радость, восторг, воздух, полёт. И я перехватываю восприятие очень сильно. Такое ощущение, что у меня своего даже нет.

Вы живёте прошлым, настоящим или будущим?
Скорее, прошлым. Настоящим, конечно, тоже. Но оно моментально превращается в прошлое. Жить будущим — это футурология, и очень сложно для меня.

Планы не строите?
Никогда. Я просто соглашаюсь или нет на какие-то предложения. Сам я никогда ничего не выстраиваю. И я смотрю на людей. Если мне кажется, что они тоже такие шкодные, интересные, их основная задача — радоваться жизни, то я думаю, что у меня с ними получится.

Интуиция вам помогает? Или подводит?
Если она меня подводит, значит так и надо. Для смирения пригодится.







Это интересно

Видеоканал Hi home
Карта Hi home Professional для дизайнеров